Майкл Жира
Почему я съел свою жену

Всё в конечном итоге сливается воедино, переходит в органически сплетенную систему, где порой невозможно отличить одну вещь от другой. Если я избавлю свой разум от эгоизма, он разрушится и растворится в воде. Если я разрежу свое тело, и как следует сосредоточусь, я ничего не почувствую.

При каждом ударе, мое сердце яростно вздрагивает и срывает с места мой позвоночник, напрягая основание моего мозга. Прошлое шагает через захламленный, гниющий лес в моей голове и давит собой настоящее. Мои воспоминания мне не принадлежат. Они также недосягаемы, как и сороконожка шевелящаяся в темном углу под раковиной. Когда какой-нибудь образ проходит через мою нервную систему, он проходит с хищной жадностью захватчика. Мое тело полностью открыто, оно прозрачно и беззащитно. Каждая секунда приходит ко мне как насекомое жаждущее моей крови.

Когда я и моя жена слились, я вошел в её плоть и стал носить её кожу как резиновую оболочку. Она защищала меня от внешнего мира. Сейчас она мертва, и я глубоко уверен, что меня скоро съедят. Я - тело с которого содрали кожу, мои мускулы сохнут на солнце. Я чувствую, как я схожу на нет.

Я использовал её как процесс, как систему, которая давала нам возможность смешиваться с материей, лежащей далеко за пределами наших эгоистических мыслей. Когда её рука поглаживала моё бедро, когда её губы влажно ласкали мою кожу, я испытывал возбуждение ставшее первой волной шторма, который, в конце концов, поглотил нас обоих. Я люблю её больше, чем свою собственную сущность. И хотя её труп лежит на столе, здесь, передо мной, мне не нужно на него смотреть, чтобы видеть каждую деталь, чтобы чувствовать, как он неуклонно пропитывает каждую крупицу моего восприятия. Любовь позволяет микробам и вирусам проходить через мое тело не встречая сопротивления. Через эту любовь, я теряю волю к жизни. Если я съем её труп сейчас, я смогу вернуть её себе, но с каждым проглоченным куском я буду терять такую же часть самого себя.

Её запах медленно поднимается вверх, переливаясь над ней в легкой дымке, и наполняет воздух вкусом меда. Её груди уже начали сползать вниз, по склонам её ребер, гниющие, потерявшие былую надменность и способность вскормить. Её соски, те, что я когда-то брал в рот, теребил и покусывал, стоят прямо, как-будто бросая вызов неумолимо отступающей массе её грудей. Сила тяжести втягивает её в себя как зыбучий песок. Её живот разлагается, двигается, извергает непонятные дьявольские заклинания из своих глубин, испускает газы. Глядя сверху на её открытый рот, я еще помню чуть сладковатый вкус её слюны, еще ощущаю эластичное сопротивление её языка, проникающего в мой рот, легко касающегося моих зубов, переплетающегося с моим языком. Теперь же, в черной воронке на её лице живет язык мертвеца - грубый и неподвижный, похожий на труп выброшенного на берег морского животного, что заползло в темное пространство её рта, спасаясь от солнца и многочисленных мух. Её губы, те, что я когда-то поедал как редкий сочный фрукт, теперь сморщились и потрескались, стали похожи на высушенный абрикос. Её глаза пристально смотрят на меня, обжигая мое лицо едкой кислотой. Мои слезы, густые как смола, медленно стекают с нижних век.

Семь дней назад она тихонько стояла у входа в нашу спальню и рассматривала меня, свернувшегося в постели за чтением книги и даже не подозревавшего о её близости до тех пор, пока она бесшумно не подошла и не коснулась моего затылка своим теплым дыханием. Теперь её плоть просто лежит здесь, лишенная всякого жеста или эмоции, доведенная до уровня элементарного процесса, как дрожжи вступающие в реакцию с водой. Молекулы, составляющие её тело, находятся в постоянном движении, отделяются друг от друга, меняются местами, растворяются в окружающем их химическом вареве биологии, ибо связующая субстанция её воли больше не держит их вместе. Я чувствую что и в моем собственном теле происходит такое же процесс - перемешивание частиц, генетического материала, атомов, паразитов...

Запах её женской сущности вползает в чрево моего мозга и медленно созревает там, превращается в навязчивое воспоминание, твердую, красную сердцевину кромешного влечения, сверкающего и согревающего мои мысли. Я наклоняюсь к ней для последнего тщетного поцелуя. Внутренняя полость её рта выделяет клейкое белое вещество, пахнущее как животный перегной из беспросветного могильника в недрах земли. Я беру зазубренный столовый нож и осторожно отрезаю её пальцы, подставляя белое полотенце под стекающую жидкость. Я ем эти бесноватые фрагменты её души с особой тщательностью, прикованный к месту её немигающим взглядом. Я заворожен окончательностью этого способа помнить о ней, этим переходом её вкуса, запаха и структуры в мое сознание и мое тело.

Недели идут, и каждый новый день дает мне возможность переварить еще один кусок её существа. Чем больше я напоняюсь её содержанием, тем больше я превращаюсь в объект, живущий вне меня, и вне её тоже. Эта эволюция - всего лишь первый шаг в моем собственном разложении, слиянии с бесконечностью других организмов, которые, в свою очередь, будут кормиться мною, смешивая меня с атмосферой...

***

Грязной сукой была моя мать. Я отрубил ей голову и подвесил у себя над кроватью, чтобы кровь могла свободно стекать на подушку, прямо ко мне в рот. Я съел оставшуюся часть её трупа как легкую закуску, пока смотрел телевизор. Каждые пять минут я поднимал глаза, смотрел на её голову, висящую надо мной, и плевал в неё жеванными костями и хрящиками. Иногда я попадал, иногда нет. Когда мой отец вернулся домой из командировки, я отрубил голову и ему, только прежде чем съесть его труп, я выебал его в задницу. Потом я подвесил его голову рядом с мамашиной - пусть болтаются вместе, прямо над моим лицом, и глядят сверху на то, как я мастурбирую, смотрю новости и ковыряюсь в зубах.

Со временем, у меня над кроватью появилась целая коллекция голов - в основном, друзья, которых я заманивал к себе либо обещанием потрахаться, либо подарками - смотря кто на что клевал. В какой-то момент, моя комната была просто забита головами - я даже не мог по ней толком пройтись без того, чтоб случайно не задеть каких-нибудь бывших знакомых или родственников. Я проводил большую часть своего времени в постели, уставившись в телевизор и изредка поглядывая на их головы. Мне даже не нужно было никуда выходить, ибо я мог перманентно поддерживать себя, питаясь только их мясом.

ЕЁ ПОСЛЕДНЯЯ ЛЮБОВЬ

Не в силах больше выносить запаха своих разлагающихся родителей, маленькая девочка вылезает из кроватки, оставляя за собой уютное тепло мягкого одеяла, и идет по коридору к их комнате. Её маленькие босые ножки неслышно ступают по толстому ковру.

Она открывает дверь. Смердящий воздух обдает её с ног до головы удушливой волной. Она входит в комнату, тихонько сблевывая в ладонь небольшие сгустки кровавого гноя.

На кровати нет живого места - она погребена под тучей мух, копошащихся в гниющей плоти её родителей, откладывающих там яйца, из которых будут выводиться все новые твари. Рана, которую маленькая девочка оставила на шее отца, кишит ими, так же как и голова матери, лежащая на его плече с открытым ртом.

На залитом кровью полу, у самой кровати, лежит нож. Она подбирает его и несколько секунд любуется своим отражением в сверкающей между кровавых пятен стали, потом, чуть помедлив, подходит к окну по другую сторону кровати и, с огромным усилием, открывает его. В комнату врывается холодный зимний воздух. Мухи заползают еще глубже в плоть её родителей в поисках тепла.

Она снимает ночную рубашку, стягивает с кровати покрывало и уютно устраивается промеж родительских тел. Через минуту, она покрыта плотным слоем мух. Натянув покрывало до самого подбородка, чтобы хоть как-то спастись от ледяного воздуха, она постепенно засыпает, чувствуя как мухи щекочат её кожу, словно маленькие птички, пытающиеся поднять её в воздух. Она нежно трется ножкой о холодный живот своего отца и видит яркие сны.

НАКАЗАНИЕ

У каждого из них есть свой скрытый мотив, до которого можно докопаться только многолетним, систематическим усилием воли, с трудом продравшись сквозь вязкие слои житейской грязи и самообмана. Каждый капризный изгиб их поведения, каждая причуда, каждая незаметная реакция на происходящее несут в себе некую преднамеренность, четкую направленность на достижение определенной цели.

Единственно честный способ поведения в их среде - это незамедлительная, почти животная реакция на боль, не эмоциональную или умственную, а настоящую, причиняемую посредством прямого физического насилия. Именно по этой причине, каждый из них постоянно занят, каждый находится в бесноватом творческом процессе: обстоятельно продумывает как бы сокрушить врага, энергично планирует как бы извести соседа. Все, что удерживает их от элементарного убийства - это угроза соразмерного наказания, которая не позволяет им применить свою изощренную жестокость в полной мере. Подавленные этим знанием, они вынуждены искать обходные пути для своего смертоносного самовыражения, заменяя голую откровенность кровопускания на нечто более абстрактное и сложное, откладывающее окончательное решение до тех пор, пока жажда его не заглушит инстинкт самосохранения. В этом кажущемся, искусственно созданном вакууме, где отсутствуют общественное трение и сырая интенция, они и проводят свои дни в хрупком равновесии безразличия, продолжая играть в насилие, как в шахматы, с тем, чтобы движущий ими ненасытный императив продолжал жить.

Перевод Антона Дынкина