Архив

Анджела Картер

ЗОЛУШКА ИЛИ ДУХ МАТЕРИ

Три версии одной истории

1.

ИЗУВЕЧЕННЫЕ СЕСТРЫ

Хотя можно было бы с легкостью увести историю от Золушки и сосредоточить на изувеченных сестрах - в самом деле, было бы проще рассматривать ее, как сюжет об отрезании кусочков от женщин, чтобы они подошли, нечто вроде ритуального обрезания, - история, тем не менее, всегда начинается не с Золушки или ее сводных сестер, но с Золушкиной матери, как будто это и впрямь исключительно история про ее мать, даже если в самом начале мать готовится уйти из рассказа, потому что она одной ногой в могиле: "Жена богатого человека заболела и, чувствуя, что ее конец близок, позвала к постели свою единственную дочь".

Обратите внимание на отсутствие мужа/отца. Хотя женщина характеризуется своим отношением к нему ("жена богатого человека"), дочка однозначно ее, как бы только ее, и вся драма касается только женщин, происходит почти исключительно среди женщин, является битвой между двумя группами женщин: в правом углу Золушка и ее мать, в левом - мачеха и ее дочки, которых отец не признает, хотя родство все равно подтверждается как текстуальной, так и биологической неизбежностью.

В драме между двумя женскими семьями, находящимися в оппозиции, поскольку они соперничают из-за мужчин (муж/отец, муж/сын), мужчины кажутся лишь пассивными жертвами их прихоти, и все же их значение абсолютное, потому что оно ("богатый мужчина", "сын короля") экономическое.

Золушкин отец, пожилой человек, является первым объектом их страсти и раздора; мачеха отрывает его от мертвой матери, как только ослабевает ее хватка, еще до того, как остывает труп. Есть там и молодой человек, потенциальный жених, гипотетический зять, за обладание которым сражаются матери, используя своих дочерей как оружие или как суррогаты в процессе спаривания.

Если мужчины - и банковские счета, которые они представляют - являются пассивными жертвами двух взрослых женщин, то девочками, всеми тремя, движут единственно воли их матерей. Хотя Золушкина мать умирает в начале истории, статус мертвой делает ее положение лишь более авторитетным. Дух матери доминирует над рассказом и является - в полном смысле - центром, событием, которое заставляет происходить все прочие.

На смертном одре мать заверяет дочку: "Я всегда буду заботиться о тебе и всегда буду с тобой". История поясняет, как она это делает.

Когда мать заставляет ее дать обещание, Золушка еще безымянна. Она дочь своей матери. Вот всё, что нам известно. Это мачеха называет ее Золушкой, в шутку, и, таким образом, стирает ее настоящее имя, каким бы оно ни было, выдворяет ее из семьи, прогоняет от общего стола к одинокому очагу среди углей, лишает ее условного, но почетного статуса дочери и наделяет вместо этого условным, но позорным статусом служанки.

Мать сказала Золушке, что всегда будет заботиться о ней, но затем умерла, а отец женился заново и дал Золушке поддельную мать с собственными дочерьми, которых она любит столь же пылко, как любила и все еще - посмертно - любит, как выяснится вскоре, Золушку ее мать.

Со вторым браком возникает спорный вопрос: кому суждено быть дочерьми? Моим! - заявляет мачеха и заставляет свеженазванную не-дочь Золушку подметать, драить и спать на очаге, тогда как ее дочери нежатся на чистых простынях в Золушкиной постели. Золушка, более не являющаяся дочерью своей матери, да и своего отца тоже, получает сухое, грязное, зольное прозвище, ибо все превратилось в пыль и золу.

А тем временем фальшивая мать спит на кровати, на которой умерла настоящая мать, и, возможно, на той кровати же кровати ее ублажает муж/отец, пока она находит в этом какое-то удовольствие. Нам не сообщают, как именно муж/отец осуществляет супружеские функции, но мы можем с уверенностью предположить, что они с мачехой спят в одной постели, потому что именно так поступают женатые люди.

А что может настоящая мать/жена с этим поделать? Какой бы любовью, злостью и ревностью она ни пылала, она мертва и лежит в могиле.

Отец в этой истории является для меня загадкой. Неужели он настолько одурманен новой женой, что не видит, что его дочь испятнана отбросами, грязна от своей зольной постели и тяжело трудится? Возможно, он и чувствовал, что в доме разыгрывается драма, но все равно согласился предоставить постановку женщинам, ибо, каким бы отсутствующим он ни был, всегда помните, что это в его доме Золушка спит на углях, а он - невидимое звено, которое связывает как матерей, так и дочерей в их неистовом уравнивании. Он - пассивный инициатор, невидимый организующий принцип, как Бог, и, точно Бог, он возникает собственной персоной в один прекрасный день, чтобы добавить необходимый сюжетный план.

Кроме того, без отсутствующего отца не было бы никакой истории, потому что не было бы никакого конфликта.

Если б они смогли закрыть глаза на свои разногласия и дружески все обсудили, они бы объединились, чтобы изгнать отца. Тогда все женщины смогли бы спать в одной постели. Если б они оставили отца, он смог бы выполнять работу по дому.

Это необходимый сюжетный план, введенный отцом: он говорит: "Я собираюсь съездить по делам. Какие подарки мои три девочки хотели бы получить, когда я вернусь?"

Заметьте: его три девочки.

Мне кажется, что, возможно, дочери мачехи были и впрямь, все время, его родными дочерьми, такими же родными, как Золушка, его "естественными" дочерьми, как говорится, словно в законнорожденности есть нечто изначально неестественное. Это перегруппировало бы силы в истории и сделало бы его потворство в отношении доминирования других девочек более правдоподобным. Это сделало бы поспешную женитьбу и враждебность мачехи более обоснованными.

Но, ко всему прочему, это трансформировало бы историю во что-то иное, ибо обеспечило мотивацию; это означало бы, что мне пришлось бы обеспечить всех этих людей прошлым, наделить их тремя измерениями, вкусами и воспоминаниями, мне пришлось бы думать о том, чем им питаться, что одевать и что говорить. Это перенесло бы "Золушку" от голой неизбежности волшебной сказки - с ее характерной связующей формулой "и тогда" - к эмоциональной и технической сложности буржуазного реализма. Им пришлось бы научиться думать. Все бы изменилось.

Я буду придерживаться того, что знаю.

Какие подарки хотят три его девочки?

"Привезите мне шелковое платье", - сказала его старшая девочка. "Привезите мне жемчужное ожерелье", - попросила средняя. А как насчет третьей, забытой девочки, в благородном порыве вызванной из кухни и вытирающей огрубевшие от работы руки о фартук, девочки, принесшей с собой запах стряпни?

- Привезите мне первую веточку, которая ударится о вашу шляпу по дороге домой, - сказала Золушка.

Почему она об этом попросила? Намекнула на то, что он слишком низко ее ставит? Или же провидение подсказало ей применить эту случайную формулу неосознанного желания, позволить слепому шансу выбрать за нее подарок? Если только это не дух ее матери, пробудившийся и беспокойно ищущий дорогу домой, вошел в девичий рот и попросил за нее.

Он привез ей ореховую веточку. Она посадила ее на материнской могиле и поливала слезами. Веточка выросла в ореховое дерево. Когда Золушка вышла поплакать на могилу своей матери, дикая голубка проворковала: "Я тебя никогда не оставлю, я всегда буду тебя защищать".

Тут Золушка догадалась, что дикая голубка была материнским духом, а сама она остается дочерью своей матери, и хотя она плакала, выла, и страстно желала, чтобы мать вернулась, сердце ее слегка сжалось, когда она поняла, что мать, хотя и мертвая, не ушла насовсем, и теперь придется выполнять материнские распоряжения.

Пришло время чудной ярмарки, которую проводили порой в той стране; когда все местные девственницы отправлялись танцевать перед сыном короля, чтобы тот мог выбрать девушку себе в жены.

Дикая голубка жаждала, чтобы ее дочь вышла замуж за принца. Вы, наверное, подумали, что опыт собственного замужества, должно быть, научил ее быть осторожной, но нет, против рожна не попрешь, что еще делать девочке? Дикая голубка безумно хотела, чтобы ее дочь вышла замуж, так что она влетела в дом, подняла клювом новое шелковое платье, дотащила до открытого окна и сбросила вниз Золушке. С жемчужным ожерельем она поступила так же. Золушка хорошенько помылась во дворе под насосом, надела на себя украденный наряд, тайком прокралась через заднюю дверь и направилась к танцплощадкам, а сводным сестрам пришлось сидеть дома и дуться, потому что им ничего было одеть.

Дикая голубка находилась рядом с Золушкой, клевала ее в уши и оживляла танец, чтобы принц увидел девушку, полюбил ее, последовал за ней и обнаружил упавшую туфельку, ибо история не завершена без ритуального осквернения другой женщины и изувечения ее дочерей.

Поиск ноги, которая подходит туфельке, необходим для осуществления этого ритуального осквернения.

Другая женщина отчаянно хочет того молодого человека. Она готова на все, чтобы его заполучить. Не теряя дочь, приобрести сына. Она так сильно хочет сына, что готова покалечить своих дочерей. Она берет разделочный нож и отрубает старшей дочери большой палец, чтобы ее нога влезла в крошечную туфельку.

Представьте себе.

Замахнувшись мясницким ножом, женщина обрушивается на свою дочь, которая обезумела, словно она не девочка вовсе, а мальчик, и старуха нацелилась на часть тела, более необходимую, нежели палец на ноге. "Нет! - кричит она. - Мама! Нет! Не нож! Нет!" Но палец, так или иначе, отлетает, и она швыряет его в очаг, в золу, и потом Золушка его находит, удивляется и испытывает как трепет, так и страх перед феноменом материнской любви.

Материнской любви, укутывающей этих дочерей точно саван.

Принц не нашел ничего знакомого в лице слезливой молодой женщины - одна туфля сброшена, другая одета, - показанной ему торжественно ее матерью, но сказал: "Я обещал, что женюсь на любой, кому подойдет туфелька, так что возьму тебя в жены", - и они уехали вместе.

Дикая голубка прилетела, порхала вокруг, но не щебетала, не ворковала свадебной паре, а пела страшную песню: "Смотрите! Смотрите! В туфельке кровь!"

Принц, возмущенный обманом, тут же вернул поддельную экс-невесту, но мачеха быстренько оттяпала пятку другой дочери и засунула еще одну несчастную ногу в освободившуюся кровавую туфельку, так что принц - ничего не поделаешь, человек слова - помог новой девочке подняться и снова уехал.

Вернулась воркующая дикая голубка: "Смотрите!" И, само собой, туфелька снова была залита кровью.

- Пусть попробует Золушка, - сказала нетерпеливая дикая голубка.

Так что теперь Золушка должна засунуть ногу в отвратительную емкость, эту открытую рану, все еще слизкую и теплую, ибо ни в одном из многочисленных текстов этой сказки не говорится, что принц вымыл туфельку между примерками. По сути своей это было настоящее испытание - засунуть голую ногу в кровавую туфельку, - но ее мать, дикая голубка, уговорила Золушку тихим, воркующим пением, которому невозможно было не внять.

Если она не окунется без отвращения в эту открытую рану, она не подойдет для женитьбы. Так пела дикая голубка, в то время как другая безумная мать беспомощно стояла рядом.

Нога Золушки, размером с перевязанную ножку китаянки, - культя. Почти инвалид, она запихивает в туфельку крошечную ножку.

- Смотрите! Смотрите! - восторженно кричала дикая голубка, постепенно выдававшая свою духовную природу, становясь все более нематериальной, тогда как Золушка поднялась в туфельке и принялась расхаживать по кругу. Хлюп, - вошла культя в туфельку. Хлюп. - Смотрите! - пела дикая голубка. - Ее нога подходит туфельке, как труп подходит гробу!

- Видишь, как хорошо я о тебе забочусь, моя дорогая!

2. ОБОЖЖЕННАЯ ДЕВОЧКА

Обожженная девочка жила в золе. Нет, не совсем обожженная - скорее обугленная, чуть-чуть обугленная, как палка, наполовину сгоревшая и вытянутая из огня. Она была похожа на уголь и золу, потому что с тех пор, как умерла ее мать, она жила в золе, и горячая зола обжигала ее, так что она вся была покрыта струпьями и рубцами. Обожженная девочка жила на очаге, усыпанном золой, как если бы она все еще скорбела.

После того, как ее мать умерла и была похоронена, отец забыл о жене и дочке и женился на женщине, выгребавшей золу, и вот поэтому девочка жила на неубранной золе, и некому было расчесать ей волосы - так что они торчали, точно ветки кустарника, и некому было вытереть грязь с ее покрытого струпьями лица, а она не решалась сделать это сама, но выгребала золу, и спала рядом с котенком, и ела подгоревшие кусочки со дна котелка, выскребая их, сидя на корточках на полу, одна перед огнем, точно и не была человеком, потому что она все еще скорбела.

Ее мать была мертва и лежала в могиле, но чувствовала нестерпимую боль любви, когда смотрела вверх сквозь землю и видела обожженную девочку, покрытую золой.

- Подои корову, обожженная девочка, и принеси молоко, - говорила мачеха; некогда она сама выгребала золу и доила корову, а обожженная девочка делала это теперь.

Дух матери вошел в корову.

- Пей молочко, поправляйся, - сказал дух матери.

Обожженная девочка дергала вымя и отпивала достаточно молока перед тем, как отнести ведро обратно; этого никто не видел, а время шло, она пила молоко каждый день, она поправлялась, у нее росли груди, она сама росла.

Был еще мужчина, мачеха хотела его и позвала в кухню отобедать, но сказала, чтобы еду приготовила обожженная девочка, хотя до этого всей стряпней занималась сама. Когда обожженная девочка приготовила обед, мачеха послала ее доить корову.

- Я хочу себе того мужчину, - сказала обожженная девочка корове.

Корова давала все больше, и больше, и больше молока - достаточно для того, чтобы девочка напилась, умылась и вымыла руки. Умывшись, она соскребла струпья и теперь больше не была обожженной, зато корова была пуста.

- Давай собственное молоко в следующий раз, - сказал дух матери внутри коровы. - Ты выдоила меня насухо.

Подошел котенок. Дух матери вошел в него.

- Тебе нужно сделать прическу, - сказал котенок. - Ложись.

Котенок расправлял своими умелыми лапками ее космы, пока волосы обожженной девочки не начали красиво виться, но они были такие спутанные, что перед тем, как прическа была готова, коготки у котенка были все выдраны.

- Расчесывай свои волосы сама в следующий раз, - сказал котенок. - Ты меня покалечила.

Обожженная девочка была чистая и расчесанная, но совершенно голая.

На яблоне сидела птица. Дух матери покинул котенка и вошел в птицу. Птица ударила клювом в свою грудку. Кровь полилась на обожженную девочку, стоявшую под деревом. Она стекала по ее плечам и покрывала ее спереди и сзади. Когда у птицы закончилась кровь, на обожженной девочке появилось красное шелковое платье.

- Делай свое платье сама в следующий раз, - сказала птица. - Я покончила с этим кровавым делом.

Обожженная девочка зашла на кухню показаться мужчине. Она была уже не обожженной, но красивой. Мужчина отвел глаза от мачехи и посмотрел на девочку.

- Пошли ко мне домой, и пусть твоя мачеха остается и выгребает золу, - сказал он ей, и они ушли. Он дал ей дом и деньги. Все у нее вышло хорошо.

- Теперь я могу спокойно уснуть, - сказал дух матери. - Теперь все в порядке.

3. ДОРОЖНАЯ ОДЕЖДА

Мачеха взяла раскаленную докрасна кочергу и обожгла ею лицо сироты, потому что та не выгребала золу. Девочка пошла к могиле своей матери. В земле ее мать сказала: "Наверное, идет дождь. Или снег. Если только сегодня вечером не выпала обильная роса".

- Дождя нет, снега нет, для росы еще слишком рано. Это мои слезы падают на твою могилу, мама.

Мертвая женщина дождалась наступления ночи. Затем она выбралась наружу и пошла к дому. Мачеха спала на перине, а обожженная девочка на очаге среди золы. Когда мертвая женщина ее поцеловала, шрам исчез. Девочка проснулась. Мертвая женщина дала ей красное платье.

- Я носила его, когда была в твоем возрасте.

Девочка надела красное платье. Мертвая женщина вынула из своих глазниц червей; они превратились в драгоценные камни. Девочка надела бриллиантовое кольцо.

- Я носила его, когда была в твоем возрасте.

Они пошли вместе к могиле.

- Ложись в мой гроб.

- Нет, - сказал девочка. Она дрожала.

- Я легла в гроб своей матери, когда была в твоем возрасте.

Девочка легла в гроб, хотя думала, что это сведет ее в могилу. Он превратился в карету и лошадей. Лошади били копытами, порываясь умчаться. -

Езжай и отыщи свою судьбу, дорогая.

ВПЕЧАТЛЕНИЯ: РАЙТСМЕНОВА МАГДАЛИНА

Для женщины, чтобы быть девой и матерью, нужно чудо; когда женщина не дева, да и не мать к тому же, никто не говорит о чудесах. Мария, мать Иисуса, вместе с другой Марией, матерью Святого Иоанна, и Марией Магдалиной, раскаявшейся шлюхой, спустились к берегу моря; женщина по имени Фатима, служанка, пошла с ними. Они ступили в лодку, они выбросили руль, они позволили морю забрать их туда, куда оно пожелает. Оно прибило их к берегу около Марселя.

Не увлекайтесь мыслью, будто юг Франции был лучше пустынь Сирии, Египта, или пустошей Каппадокии, где другие ранние святые, так же ведомые настоятельной нуждой в уединении, нашли засушливые, унылые расщелины, в которых им суждено было созерцать неописуемое. Повсюду вдоль средиземноморского побережья были чистые, квадратные, белые римские города, за исключением того места, где высадились три Марии со своей служанкой. Они высадились посреди малярийного болота, Камарга. Это было неприятно. Пустыня и то была бы менее вредной.

Но две непреклонные матери и Фатима - не забывайте о Фатиме - основали там церковь, у места, которое мы называем теперь Сен-Мари-де-ла-Мер. Там они остались. Но другая Мария, Магдалина, не-мать, не могла остановиться. Побуждаемая демоном одиночества, она шла в одиночку через Камарг, перебираясь через один известняковый холм за другим. Галька резала ей ноги, солнце опаляло кожу. Как настоящая манихейка, она ела фрукты, которые сами по себе падали с деревьев. Она ела упавшие ягоды. Чернобровая палестинская женщина бродила в тишине, тощая от голода, косматая как собака. Она бродила, пока не пришла к лесу Сен-Бом. Она бродила, пока не пришла к отдаленнейшей части леса. Там она нашла пещеру. Там она остановилась. Там она молилась. Она не разговаривала с другим человеческим существом, она не видела другого человека тридцать три года. К тому времени она уже была старой.

Мария Магдалина, Венера во власянице. Картина Жоржа де Ла Тура не показывает женщину во власянице, но ее сорочка довольно груба и проста, чтобы являться траурным одеянием, или, по крайней мере, одеждой, которая показывает, что ты не думал о личной красе, когда ее надевал. Даже если сорочка и глубоко открыта на груди, она, кажется, обнажает не плоть как таковую, но плоть, которая имеет больше сходства с воском горящей свечи, с тем, как восковая свеча озаряется своим собственным пламенем, и пылает. Так что можно было бы сказать, что - от талии вверх - эта Мария Магдалина на прямом пути к покаянию, но - от талии вниз, каковая всегда является более проблемной частью тела - возникает вопрос о ее длинной, красной юбке.

Остаток пышного наряда? Было ли это ее единственное платье, платье, в котором она блудила, затем раскаялась, затем уплыла? Прошла ли она весь путь до Сен-Бома в этой красной юбке? Юбка не выглядит запачканной, или изношенной, или порванной. Это роскошная, даже постыдная юбка. Багряное платье для багряной жены.

Дева Мария ходит в голубом. Ее предпочтение освятило цвет. Мы думаем о "небесно" голубом. Но Мария Магдалина ходит в красном, цвете страсти. Две женщины - одинаковые парадоксы. Одна - не та, кем является другая. Одна - дева и мать; другая - не-дева, и она бездетна. Заметьте, английский язык не содержит специального слова, чтобы описать женщину взрослую, сексуально зрелую и не мать, пока такая женщина не использует сексуальность в качестве своей профессии.

Так как Мария Магдалина женщина и бездетная, она уходит в дебри. Другие - матери - остаются и создают церковь, куда приходят люди.

Но зачем она взяла с собой свое жемчужное ожерелье? Взгляните как оно лежит перед зеркалом. И ее длинные волосы, очень красиво расчесанные. Неужели она все же полностью раскаялась?

На картине Жоржа де Ла Тура волосы Магдалины хорошо расчесаны. Иногда волосы Магдалины косматые, как у растафари. Иногда ее волосы ниспадают, запутанно переплетаясь с ее мехами. Марию Магдалину легче читать, когда она косматая, когда - в дебрях - она носит грубую одежду по собственному желанию, как если бы желания ее прошлого превратились во власяную рубаху, которая терзает ее настоящую, раскаявшуюся плоть.

Иногда на ней только ее волосы; они никогда не видели гребня - длинные, спутанные, неряшливые, свисающие до коленей. Она подпоясывает свои волосы вокруг талии веревкой, которой бичует себя каждый вечер, делая из них грубую тунику. В таком случае трансформация из молодой, красивой, сладострастной Марии Магдалины, счастливой не-девы, жрицы любви, женщины, погрязшей в блуде, - завершена. Она превратилась в нечто дикое и странное, в женскую версию Иоанна Крестителя - волосатого отшельника, в сущности нагого, не вписывающегося в рамки рода, лишенного пола, не имеющего ничего общего с наготой.

Теперь она одна вместе с такими столпниками как Симеон, а также другими одинокими пустынниками вроде Святого Иеронима. Она ест траву, пьет воду из лужи; она становится похожа на еще более раннее воплощение "дикого человека из леса", чем Иоанн Креститель. Теперь она похожа на волосатого Энкиду из вавилонского "Эпоса о Гильгамеше". Женщина, которая однажды, в своем великолепном красном платье, была полу- персонифицирована, отошла теперь к экзистенциальной ситуации, в которой "полу-" попросту невозможно. Она достигла сияющей, просвещенной безгрешности животных. В своем новом, блестящем животном начале она лишена выбора. У нее нет теперь другого выбора, кроме добродетели.

Но на это можно посмотреть иначе. Подумайте о Донателловой Магдалине, во Флоренции - она высушена солнцами пустыни, потрепана ветром и дождем, страдает анорексией, беззубая, тело полностью поглощено душой. Можно почти уловить запах святости, который она источает - он буйный, он сырой, он ужасный. По рвению, с которым она приняла строгий аскетизм покаяния, можно сказать, как сильно она ненавидела свою раннюю жизнь так называемого "удовольствия". Умерщвление плоти для нее естественно. Когда узнаешь, что Донателло собирался сделать картину не черной, а позолоченной, это не смягчает ее настроения.

Как бы то ни было, можно понять позицию, которую один неизвестный Человек Просвещения занял во время путешествия по Европе двести лет назад - как Донателлова Мария Магдалина сделала его "ненавистником покаяния".

Покаяние становится садомазохизмом. Самонаказание - его собственная награда.

Но оно может превратиться в китч. Примите во внимание апокрифическую историю Марии из Египта. Которая была красивой проституткой, пока не раскаялась и не провела оставшиеся сорок семь лет жизни кающейся грешницей в пустыне, облаченная лишь в свои длинные волосы. Она взяла с собой три буханки и ела по кусочку хлеба в день, по утрам; буханок ей хватало. Мария из Египта чиста и свежа. Ее лицо чудесным образом остается без морщин. Она так же нетронута временем, как хлеб нетронут аппетитом. Она сидит на камне в пустыне, расчесывая длинные волосы, как Лорелея, чья вода превратилась в песок. Мы можем представить себе, как она улыбается. Возможно, она поет песенку.

Мария Магдалина Жоржа де Ла Тура не достигла еще, очевидно, экстаза раскаяния. Возможно, на самом деле он нарисовал ее так, будто она вот-вот раскается - перед ее морским путешествием, фактически, - хотя я бы предпочла думать, что это голое, унылое пространство с одним только зеркалом является ее пещерой в лесу. Но это женщина, которая все еще о себе заботится. Ее длинные, черные волосы, гладкие, как у той японской женщины на нарисованном свитке - она, должно быть, как раз закончила их расчесывать, - напоминают нам, что она святая покровительница парикмахеров. Ее волосы - продукт культуры, а не замысел природы. Ее волосы показывают, что она только что пользовалась зеркалом как инструментом мирской суеты. Ее волосы показывают, что - даже когда она размышляет над пламенем свечи - этот мир все еще на нее рассчитывает.

Пока мы действительно не начинаем наблюдать, как ее душа вселяется в пламя свечи.

Мы встречаем Марию Магдалину в Евангелиях, делающей со своими волосами нечто экстраординарное. После того как она помазала ноги Иисуса сосудом своего драгоценного мирра, она отерла их начисто своими волосами - картина настолько удивительная и эротически безупречная, что удивляешься, почему ее так редко изображают в живописи, особенно живописи семнадцатого века, когда религиозная крайность и эротизм так часто шли бок о бок. Магдалина, использующая свои волосы - эту прекрасную сеть, которой она заманивала порой мужчин - как... ну, как швабру, тряпку, полотенце. И в этом, к тому же, присутствует легкий элемент порочного. В итоге что-то вроде кричащего жеста, который сделала бы раскаявшаяся проститутка.

Она расчесала свои волосы, возможно, в последний раз, и сняла свое жемчужное ожерелье, также в последний раз. Сейчас она смотрит на пламя свечи, которое дублируется в зеркале. Давным-давно это зеркало было ее рабочим инструментом; это в зеркале она составляла все элементы женственности, которые складывала вместе для продажи. Но теперь, вместо того, чтобы отражать ее лицо, оно воспроизводит чистое пламя.

Когда я мучалась родами, я думала о пламени свечи. Я рожала девятнадцать часов. Сначала боли подступали медленно и были относительно легкими; их легко было укрощать. Но когда они подступали ближе и становились все сильнее и сильнее, я начинала сосредотачиваться на воображаемом пламени свечи.

Посмотрите на пламя свечи так, будто это единственная вещь в мире. Какое оно белое и ровное. У сердцевины белого пламени конус голубого, прозрачного воздуха; вот на что нужно смотреть, вот на чем нужно концентрироваться. Когда боли становились обильными и быстрыми, я фиксировала все свое внимание на голубом отсутствии в сердце пламени, словно это был секрет пламени и, если б я достаточно на нем сконцентрировалась, он стал бы и моим секретом тоже.

Вскоре уже не было времени подумать о чем-нибудь еще. Тогда моими мыслями всецело завладело голубое пространство. Даже когда мое тело разрезали там, внизу, чтобы ребенок вышел, наконец, простейшим способом, мое внимание было сосредоточено на сердцевине пламени.

Сделав свое дело, пламя свечи погасло; ребенка завернули в шаль и дали мне.

Мария Магдалина размышляет над пламенем свечи. Она проникает в голубую сердцевину, голубое отсутствие. Она становится чем-то отличным от самой себя.

Безмолвие в картине (ибо это самая безмолвная из картин) исходит не из темноты за свечой в зеркале, но от тех двух свечей - настоящей свечи и свечи отраженной. Между собой две свечи рассеивают свет и безмолвие. Они повергли женщину в состояние оцепенения. Она не может говорить, не будет говорить. В пустыне она, возможно, начнет бормотать, но она откажется от речи, после всего этого, - после того как она поразмышляла над пламенем свечи и зеркалом. Она откажется от речи так же, как отказалась от своего жемчужного ожерелья, она уберет подальше свою красную юбку. Новый человек, святой, рождается из этого общения с пламенем свечи,

но кое-что родилось уже из этого общения с пламенем свечи. Смотрите. Она уже носит это. Она носит там, где - если б она была Девой матерью, а не святой шлюхой - она положила бы своего ребенка, не живого ребенка, но memento mori, череп.

АЛИСА В ПРАГЕ ИЛИ СТРАННАЯ КОМНАТА

Эта пьеса была написана в восхваление Яна Шванкмайера, художника-мультипликатора из Праги, и его фильма "Алиса".

В городе Прага, как-то раз, была зима.

На двери странной комнаты надпись, гласящая "Запрещено". Внутри, внутри, - ох, зайдите и посмотрите! Знаменитый ДОКТОР ДИ.

Знаменитый доктор Ди, похожий во всех отношениях на Санта Клауса из-за своей длинной белой бороды и розовых щек, созерцает свой хрустальный шар - страшную сферу, которая содержит в себе все, что есть, или было, или когда-либо будет.

Этот круглый шар из твердого стекла дает обманчивое представление о невесомости, потому что вы можете смотреть прямо сквозь него, и мы ошибочно допускаем равное соотношение между легкостью и прозрачностью, что субстанции, через которую проходит свет, не может там быть и, следовательно, она не должна ничего весить. В сущности, хрустальный шар доктора достаточно тяжел и способен нанести увечье, так что ассистент доктора, Нед Келли, Человек в Железной Маске, часто взвешивает шар в одной руке или перебрасывает его туда-сюда из одной руки в другую, размышляя над хрупкостью полой кости, черепа своего хозяина, а тот, тем временем, сосредоточенно изучает какую-то толстую книгу.

Нед Келли возложил бы вину за убийство на ангелов. Он сказал бы, что ангелы вышли из сферы. Все знают, что там живут ангелы.

Хрусталь похож на: водянистую влагу, застывшую:

стеклянный глаз, хотя и без радужной оболочки или зрачка - просто прозрачный глаз, в сущности, эксперт мог бы истолковать его как подходящее средство для того, чтобы видеть невидимое;

слезу, круглую, когда она формируется в глазу, ибо слеза приобретает свою характерную форму груши - которую мы считаем "слезной" формой - только в процессе падения;

блестящую каплю, которая подрагивает порой на кончике почти дряхлеющей, становящейся все более вялой - и, тем не менее, стойкой и различимой - утренней эрекции доктора, и всегда напоминает ему

каплю росы,

каплю росы, нескончаемо, боязливо готовую упасть вот-вот с нераскрывшихся лепестков розы и, следовательно, как слеза, сохраняющую безупречность своей окружности, лишь отказываясь предаться свободному падению, оставаясь такой как есть, потому что она отказывается становиться такой, какой может быть - антитезисом метаморфозы;

и все же в старой Англии, далеко-далеко, эмблема харчевни "Капля Росы", этот веселый каламбур, будет всегда показывать сплющенный сфероид, сильно приукрашенный, потому что живописцу вывесок, чтобы продемонстрировать идею "капли", непременно нужно изобразить каплю в процессе падения и, следовательно, в целях этого сравнения, не похожую на таинственный шар, клонящий под своей тяжестью вытянутую ладонь доброго доктора.

Ибо, доктор Ди, невидимое - это лишь другая неизведанная страна, дивный новый мир.

Дверная петля шестнадцатого столетия - там, где оно стыкуется с семнадцатым - такая же скрипучая и открывается так же неохотно, как дверь в доме с привидениями. Через эту дверь, с расстояния, мы можем мельком взглянуть на отдаленный свет Века Разума, но драгоценная малая часть его готова пасть на Прагу, столицу паранойи, где предсказатели будущего живут на Золотой Улочке в домиках настолько маленьких, что большая кукла почувствовала бы себя в тесноте, а на улице Алхимиков есть один дом, который единственный становится видимым во время густого тумана. (Летними днями вы видите камень). Но все равно, даже в тумане дом могут видеть лишь те, кто родился в священный день отдохновения.

Как лампада, догорающая в недавно освободившейся комнате, Ренессанс пылал, увядал и погасил себя. Мир предстал вдруг озадачивающе безграничным, но поскольку воображение осталось (ибо, в конце концов, оно всего лишь человеческое) ограниченным, нашему воображению требуется какое-то время, чтобы догнать. Если Френсис Бэкон умрет в 1626-м за экспериментальную науку, подхватив простуду, набивая мертвую курицу снегом на Хайгейт-хилл, чтобы посмотреть, сохранится ли она от этого свежей, в Праге - где доктор Фауст жил как-то на Чарльз-сквер - доктор Ди, английский алхимик экспатриант, ожидает проявления ангела в странной комнате эрцгерцога Рудольфа, а мы все шарим да шарим в поисках нашего пути к концу предыдущего столетия.

Эрцгерцог Рудольф хранит свою бесценную коллекцию сокровищ в этой странной комнате; он причисляет к этим сокровищам доктора и, следовательно, вынужден причислять к ним и ассистента доктора - отвратительного и визажированного в железо Келли - тоже.

У эрцгерцога Рудольфа безумные глаза. Эти глаза - зеркала его души.

В этот день очень холодно - такая погода, что заставляет человека ходить по-маленькому. Луна уже поднялась, луна цвета воска, и, когда с наступлением ночи небо обесцвечивается, луна становится более белой, более холодной, белой как источник всего холодного на земле, пока - когда зимняя луна достигнет своего холодного меридиана - все не замерзнет, - не только вода в кружке и чернило в чернильнице, но и кровь в венах, водянистая влага.

Метаморфоза.

В своем хаотичном беспорядке веточки голых деревьев за толстым окном похожи на те случайные царапины, сделанные обычным употреблением, что видно лишь тогда, когда поднимаешь свой бокал к свету. Твердый иней сделал хрустящей поверхность глубокого снега на взъерошенных крышах и башенках эрцгерцога. В снегу ворон: кар-р!

Доктор Ди знает язык птиц и иногда на нем разговаривает, но то, что говорят птицы, это зачастую банальности; все, что говорил ворон, снова и снова, было: "Бедный Том озяб!"

Над головой доктора, с потолка с низкими балками, свисает чучело летающей черепахи. В тусклой комнате мы можем различить, среди всего остального, случайное соседство зонтика, швейной машинки и операционного стола; ворона и конторку; старую русалку, несчастное высохшее создание, скорченное в банке в позе эмбриона - копна ее серых волос, свободно взвешенных в вязкой жидкости, которая ее защищает, черты ее лица, кажущегося из-за дефектов стекла зеленоватым и каким-то искаженным.

Доктор Ди хотел бы для этой русалки приятеля - чтобы держать его в клетке, если он будет живым, или, если мертвым, в закупоренной бутылке, - ангела.

Это была эпоха, влюбленная в чудеса.

*

Ассистент доктора Ди, Нед Келли, Человек в Железной Маске, тоже ищет ангелов. Он пялится на блестящий, отражающий экран своего магического диска, сделанного из гладкого угля. Ангелы навещают его чаще, чем доктора, но по какой-то причине доктор Ди не видит Келлиных гостей, хотя они и скапливаются на поверхности магического диска, выкрикивая высокими пронзительными голосами на диалектах птичьего креольского языка, посредством которого они общаются. Для него это великая печаль.

Келли, тем не менее, феноменально талантлив в этом и записывает в блокнот интонации их речи, в которой, хотя он сам ее и не понимает, доктор с волнением находит какой-то смысл.

Но сегодня неудача.

Келли зевает. Он потягивается. Он ощущает на своем мочевом пузыре давление зимы.

Уборная наверху башни являет собой дыру в полу за дверью чулана. Она расположена над еще одной уборной, с еще одной дырой, над еще одной уборной, еще одной дырой, и так далее вниз через семь других уборных, еще семь дыр, пока ваши испражнения не шлепаются, наконец, в выгребную яму далеко внизу. Холод не дает запаху подняться наверх, слава Богу.

Доктор Ди, настоящий охотник за знанием, рассчитал скорость летящего дерьма.

Хотя человек мог бы с легкостью и комфортом повеситься в уборной, закрепив веревку сверху на балке и бросившись в пустоту, позволив гравитации сломать его шею, Келли - сидит он на стульчаке или же мочится - никогда не дает уборной напомнить ему о долгом падении и даже - каким бы коротким оно ни было - не любуется своим собственным прибором, ибо страх перед фразой "хорошо подвешенный" вызывает в памяти петлю, которой он чудом избежал в своей родной Англии за мошенничество, как-то раз, в Ланкастере; за подлог, как-то раз, в Ратлендшире; и за злоупотребление доверием в Ашби-де-ла-Зуш.

Но его уши подрезали ему в уборной в Уолтон-ле-Дэйле, после того как он выкопал труп на церковном погосте в целях некромантии, или, возможно, анатомирования, и вот почему, чтобы скрыть эту ампутацию, он всегда носит сделанную после этого железную маску - ее будет носить спустя триста лет тезка в стране, которой еще не существует, - железную маску точно перевернутое ведро с прорезью для глаз.

Келли, расстегивающему пуговицы, интересно, не замерзнет ли его моча в процессе падения; достаточно ли холодно сегодня в Праге для того, чтобы выссать дугу изо льда.

Нет.

Он снова застегивается.

Женщины ненавидят эту уборную. К счастью, немногие осмеливаются приходить сюда, в эту башню магов, где эрцгерцог Рудольф держит свою коллекцию чудес, свой протомузей, свой "Wunderkammer", свою кунсткамеру, эту странную комнату, о которой мы говорим.

Есть теория - единственная, которую я нахожу убедительной, - что поиски знания - это, по сути, поиски ответа на вопрос: "Где я был до того, как родился?"

В начале было ... что?

Возможно, в начале была странная комната, комната вроде этой, битком набитая чудесами; и вот теперь комната вместе со всем своим содержимым запретна для вас, хотя она и была создана именно для вас, была подготовлена для вас от начала времени, и вы потратите всю свою жизнь, пытаясь ее вспомнить.

Однажды Келли отвел эрцгерцога в сторону и предложил ему, за высокую плату, маленький кусочек начала, дольку плода с Древа Знания о Добре и Зле, которое, как заявил Келли, он приобрел у армянина, нашедшего его на горе Арарат, растущего в тенях развалин Ковчега. Со временем долька высохла и стала похожа на обезвоженное ухо.

Вскоре эрцгерцог решил, что это подделка, что Келли его дурачит. Эрцгерцога не проведешь. Скорее, у него было безграничное желание узнать все и исключительное благородство веры. По ночам он стоит наверху башни и наблюдает за звездами в компании Тихо Браге и Иоганна Кеплера, и все же днем он не делает ни жеста, ни суждения, пока не проконсультируется с астрологами в зодиакальных шляпах, однако в те дни как астрологу, так и астроному было бы сложно описать разницу между своими дисциплинами.

Его не проведешь. Но у него есть свои странности.

Эрцгерцог держит льва, прикованного цепью в его спальне, как разновидность сторожевого пса, или - поскольку лев является членом семейства Felis, а не членом семейства Cave canem - гигантского сторожевого кота. Из страха к желтым зубам льва эрцгерцог их вырвал. Теперь, когда несчастная тварь не может жевать, она вынуждена питаться только жидкой пищей. Лев лежит, положив голову на лапы, мечтая. Если б ты смог вскрыть в этот момент его мозг, ты бы не нашел там ничего, кроме изображения бифштекса.

Тем временем эрцгерцог в занавешенном уединении своей постели что-то обнимает, Бог знает что.

Что бы это ни было, он делает это с такой энергией, что колокольчик, висящий над кроватью, тревожится вследствие тряски и ритмичного пошатывания кровати, и язычок бренчит о стенки.

Динь-дилинь!

Колокольчик изгоняется из "магического электрума". Парацельс сказал, что колокольчик, изгнанный из "магического электрума", созывает духов. Если крыса в ночной час примется грызть палец ноги эрцгерцога, его непроизвольное вздрагивание тут же возбудит колокольчик, чтобы духи смогли прийти и прогнать крысу ко льву, хотя котяра, sui generis, не совсем кот в душе, чтобы осуществлять домашние функции обычного мышелова, не то, что маленькая ситцевая тварь, которая составляет доброму доктору компанию и нередко, из чистой привязанности, приносит ему пушистую дань - тех, кого она умертвила.

Несмотря на то, что колокольчик звенит - сначала тихо, а затем с возрастающей яростью, когда эрцгерцог приближается к концу своего путешествия, - никакие духи не приходят. Но ведь и крыс-то никаких не было.

Раскрытая фига падает с кровати на мраморный пол с мягким иссякшим шлепком, сопровождаемая гроздью бананов, которые рассыпаются и обмякают, как бы в смирении.

- Почему он не может довольствоваться мясом, как другие люди, - проскулил голодный лев.

Может ли эрцгерцог осуществлять связь с фруктовым салатом?

Или со шляпой Кармен Миранды?

Хуже.

Гроздь бананов показывает интерес эрцгерцога к недавно открытым Америкам. Ох, дивный новый мир! В Праге есть улица под названием "Новый Мир" (Нови Свет). Гроздь бананов только что доставили из Бермуд через его испанскую родню, которая знает, что он из себя представляет. Он питает особый интерес к диковинным растениям и каждую неделю приходит пообщаться со своими мандрагорами - с теми шишковатыми, шероховатыми корнями, которые прорастают (эрцгерцог приятно содрогается при мыслях об этом) в сперме и моче, пролитых повесившимся человеком.

Мандрагоры живут себе спокойно в отдельном кабинете. В вынужденные обязанности Неда Келли входит раз в неделю купать каждый из этих корней в молоке и одевать их в свежие льняные пеньюары. Келли делает это неохотно - поскольку корни, наросты и все такое походят на столь многих мужчин, - и он не хочет ухаживать за ними, представляя, что они жестоко насмехаются над его мужественностью, пока он ими занимается, веря, что они лишают его мужского достоинства.

Коллекция эрцгерцога может похвастаться также некоторыми экземплярами коко-де-мера, или двойного кокоса, что растет в форме - именно форме - тазовой области женщины, длиной в фут, подвешенный и расщепленный, - я вас не разыгрываю. Эрцгерцог вместе со своими садовниками планирует осуществить овощной брак и вырастить потомство - манн-де-мер или коко-дрейк - в своих собственных теплицах. (Сам эрцгерцог - убежденный холостяк.)

Колокольчик замолкает. Лев облегченно вздыхает и снова кладет голову на тяжелые лапы: "Теперь-то я могу поспать!"

Затем из-за занавесей с каждой стороны кровати, начинает литься настоящий поток, который быстро формируется в темные, вязкие, багровые лужи на полу.

Но, перед тем как обвинить эрцгерцога в чем-то отвратительном, окуните свой палец в лужу и оближите его.

Восхитительно!

Ибо это Вязкие лужи свежевыжатого виноградного сока, и яблочного сока, и персикового сока, сока из сливы, груши, или малины, клубники, спелой вишни, ежевики, черной смородины, белой смородины, красной... Комната наполняется восхитительным спелым ароматом летнего пудинга, даже если снаружи, на замерзшей башне, ворон все еще выкрикивает свои унылые слова:

- Бедный Том озяб!

И сейчас середина зимы.

Была ночь. Вдовья Ночь - старая женщина в трауре, с большими черными крыльями, прилетела и билась об окно; ее удерживали снаружи лампадами и свечами.

Вернувшись в лабораторию, Нед Келли обнаружил, что доктор Ди вздремнул, как старик часто делал теперь под конец дня, хрустальный шар скатывался с ладони на колени, когда он лежал, откинувшись на черном дубовом кресле, и сейчас, когда он переместился во сне, тот снова скатился с его коленей, вниз на пол, где приземлился с мягким стуком на циновку - безо всякого вреда, - и ситцевый котенок сразу остановил его легким ударом правой лапки, затем начал играть с ним, посылая его туда и сюда, пока не нанес ему coup de grace.

С бурным вздохом Келли еще раз обратился к своему магическому диску, хотя сегодня он не чувствовал за собой изобретательности. Он иронически поразмыслил над тем фактом, что, даже если один крошечный пернатый ангелочек - хотя бы один раз - вылетел бы из магического диска и впорхнул в лабораторию, кот бы его, конечно же, поймал.

Нет, Келли знал, что такое было возможно.

Если бы вы заглянули в Келлин мозг, вы бы обнаружили вычислительную машину.

Вдовья Ночь окрасила окна в черный цвет.

Затем кот внезапно издал громкий звук наподобие резко скомканной бумаги, - звук вопроса и участия. Крыса? Келли повернулся посмотреть. Кошка, голова на бок, рассматривала - с таким тщательным усердием, что ее заостренные уши сошлись у кончиков - нечто, лежащее на полу рядом с хрустальным шаром, так что сперва показалось, будто стеклянный глаз пролил слезу.

Но посмотрите еще раз.

Келли посмотрел еще раз и принялся что-то бормотать взахлеб.

Котенок поднялся и в едином плавном движении, шипя, попятился прочь - его ощетинившийся хвост, торчащий прямо вверх, твердый как ручка метлы, - слишком испуганный, чтобы допустить хотя бы порыв атаки на создание размером с мизинец, которое выскочило из хрустального шара, как если бы шар был пузырем.

Но его выход не разбил и не расколол шар; он все еще целый, снова запечатался сразу после исхода крошечного ребенка, который, освободившись вдруг от своего неожиданного заточения, вытягивает теперь для пробы свои крошечные конечности, чтобы проверить границы нового невидимого пространства вокруг себя.

Келли сказал, заикаясь: "Должно быть какое-то разумное объяснение!"

Хотя они и были для него слишком маленькими, чтобы он их разглядел, у ее зубов были прозрачность и зазубренные края первой ступени второго ряда; ее прямые светлые волосы были обрезаны в строгой челке; она хмурилась и сидела прямо, смотря по сторонам с явным неодобрением.

Котенок, исступленно съежившись, уронил перегонный куб и часть elixir vitae и убегал теперь прочь по тростнику. От шума доктор проснулся, но не удивился, увидев ее.

Он поприветствовал ее любезно на языке полевого конька.

Как она туда попала?

Она стояла на коленях на каминной доске небольшой гостиной того места, где жила, глядя на себя в зеркало. От нечего делать она дышала на стекло, пока то не запотело, и тогда пальцем она нарисовала дверь. Дверь открытую. Она прошмыгнула и - после кратковременного неприветливого вида большой мрачной комнаты, едва освещенной пятью свечками в одном разветвленном подсвечнике и заваленной всевозможным хламом - ее поле зрения было сглажено когтистой лапой большого кота, вытянувшегося и готового ударить, страшно увеличивающегося в размере, когда он к ней приближался, и затем - шлеп! - она вырывается из "время будет" во "время было", ибо прозрачная субстанция, которая ее окружала, лопнула как пузырь, и вот она, в своем розовом платье, лежащая на каком-то тростнике под пристальными взглядами заботливого старика с длинной белой бородой и человека с металлическим ведерком на голове.

Ее губы шевелились, но никакого звука не исходило; она оставила свой голос в зеркале. Она кипела гневом и била пятками по полу, неистово рыдая. Доктор, который в некоем далеком прошлом вырастил собственного ребенка, не трогал ее до тех пор, пока она, утратив пыл, не поднялась и не заворчала, потирая костяшками пальцев глаза; тогда он заглянул в глубины большой китайской чаши на слабо освещенной полке и извлек из нее клубнику.

Ребенок принял клубнику с подозрением, ибо та, хоть и небольшая, была размером с ее голову. Она обнюхала ее, повертела в руках и затем решилась откусить от нее маленький кусочек, оставив на темно-красной мякоти крошечный белый кружочек. Ее зубы были идеальными.

После первого укуса она немного выросла.

Келли продолжал бормотать: "Должно быть какое-то разумное объяснение".

Ребенок сделал второй, более решительный укус, и вырос еще немного. Мандрагоры в белых пеньюарах проснулись и начали перешептываться.

Успокоившись, наконец, она с жадностью съела всю клубнику, но она успокоилась зря; теперь ее светло-желтая макушка внезапно стукнулась о стропила за пределами досягаемости подсвечника, так что они не видели ее лица, но заметили гигантскую слезу, шлепнувшуюся с металлическим звуком на маску Неда Келли, затем еще одну, и доктор с некоторым хладнокровием - пока им срочно не пришлось сооружать Ковчег - всунул ей в руку пузырек elixir vitae. Когда она его выпила, она снова начала уменьшаться, пока не стала достаточно маленькой, чтобы сидеть у него на колене, - ее голубые глаза, уставившиеся с удивлением на его бороду, такую же белую, как мороженное и такую же длинную, как воскресенье.

Но у нее не было крыльев.

Келли, мошенник, знал, что должно быть разумное объяснение, но не мог придумать ни одного.

Она обрела, наконец, свой голос.

- Решите мне, - сказала она, - следующую задачу: губернатор страны Кговджни хочет созвать гостей на званый обед в очень тесном кругу и намеревается пригласить шурина своего отца, тестя своего брата, брата своего тестя и отца своего шурина. Найдите количество гостей.1

При звуке ее голоса, который был чист как зеркало, все в странной комнате затряслось и задрожало и на мгновение показалось словно нарисованным на дымке в воздухе, как театральный эффект, который мог бы исчезнуть, если на него направить яркий луч. Доктор Ди задумчиво поглаживал свою бороду. Он мог дать решения на многие задачи, или же знал, где их искать. Он вышел и мельком увидел падающую звезду, - разве кусочек ее не лежал рядом с чучелом дронта? Оплодотворить вызывающе фаллическую мандрагору с ее мужеподобностью - таково задание, на выполнение которого, как он размышлял, мог оказаться способным ненасытный эрцгерцог, интересующийся эротической эзотерикой. А решение двух других непредсказуемых задач, поставленных поэтом, было доступно, конечно же, благодаря посредничеству ангелов, если только человек достаточно долго занимался магией.

Он истинно верил, что нет ничего непостижимого. Что и делает его современным.

Но на задачу ребенка он не может придумать никакого решения.

Келли, вынужденный вопреки своей натуре допустить присутствие иного мира, который разрушил бы его уверенность в обмане, погрузился в самоанализ и даже ее не услышал.

Как бы там ни было, волшебство, существующее в этом мире как противоположности мирам, которые могут быть созданы из словарей, становится реальным лишь тогда, когда оно поддельное, а сам доктор Ди, будучи в университете членом Кембриджской Рампы - пока его борода не стала белой и длинной - руководил в Тринити-Колледже постановкой Аристофанова "Мира", в которой он отправил помощника бакалейщика прямо на небеса, обремененного своей корзиной, словно чтобы доставить товар, на спине гигантского жука.

Архит сделал из дерева летающего голубя. В Нюрнберге, согласно Ботеру, мастер сконструировал и орла, и муху, и к всеобщему удивлению пустил их порхать по своей лаборатории. В старые времена статуи, которые построил Дедал, поднимали руки и двигали ногами благодаря действию грузиков и перемещающихся шариков ртути. Альберт, Великий Мудрец, отлил из латуни голову, которая говорила.

Живые они или нет, те существа, что, дергаясь и содрогаясь, вступают в такое подобие жизни? Верят ли сами создания, что они люди? И если верят, то каким образом они смогли - благодаря лишь силе своей веры - стать такими?

(В Праге, городе Голема, изваяние может оживать.)

Доктор много размышляет над этими вещами и думает, что ребенок у него на колене, лепечущий про обитателей иного мира, - должно быть, маленький робот, выскочивший Бог знает откуда.

А тем временем дверь с надписью "Запрещено" снова открывается.

Оно вошло.

Оно вкатилось на маленьких колесиках - шатающийся, ковыляющий, кренящийся прогресс, заводной земной галеон, высокий как мачта, продвигающийся величественным, хотя и неустойчивым шагом, качаясь и кивая и сбрасывая на ходу незначительные фрагменты своей поверхности, свою шуршащую листву, застрявший теперь и опасно раскачивающийся у щели в каменном полу, с которой не могут справиться его колесики, направленные теперь куда попало, почти неконтролируемые, вихляющие, щелкающие, жужжащие, - электрический джаггернаут, очевидно, вот-вот выйдет из строя; это был трудный день.

Но, хотя оно и казалось эксцентрично самоходным, миланец Арчимбольдо толкал его, подбирая по ходу падающие частички, тщетно стараясь предотвратить его разрушение, толкая его, пихая его, поднимая его время от времени целиком и неся. Он был весь измазан его выделениями и предвкушал хороший душ, как только оно вернется в странную комнату, из которой вышло. Там доктор и его ассистент разберут его на части до следующего раза.

Эта штука перед нами, хотя она есть, была и всегда будет мертвой, была оживлена и будет оживлена снова, но в то время - нет, в это, - после одного заключительного толчка, она встала как вкопанная - колеса остановились, завод кончился, - издав один последний, грубый, механический вздох.

Упал сосок. Доктор поднял его и предложил ребенку. Еще одна клубника! Она покачала головой.

Размер и рельефность вторичных половых признаков показывают, что это творение, как и ребенок, женского рода. Она живет в чаше для фруктов, где доктор нашел первую клубнику. Когда эрцгерцог хочет ее, Арчимбольдо, который ее сконструировал, снова собирает ее воедино, располагая фрукты, из которых она состоит, на плетеной раме, всегда немного иначе по сравнению с последним разом, в соответствии с тем, что может дать теплица. Сегодня ее волосы состоят в основном из мускатного винограда, ее нос - груша, глаза - лесные орехи, щеки - красновато-коричневые яблоки, слегка сморщенные, правда, - да какая разница! Эрцгерцог имеет склонность к старым женщинам. Когда художник ее приготовил, она напоминала шляпу на колесах Кармен Миранды, но ее звали "Лето".

Но теперь, какой ужас! Волосы помяты, нос расплющен, грудь раздавлена, живот выжат. Ребенок наблюдает за этим видением с величайшим интересом. Она снова заговорила. Она спросила с серьезным видом:

- Если 75 процентов лишились глаза, 70 - уха, 80 - руки и 85 - ноги: чему, в конечном итоге, равна наименьшая часть людей, лишившихся одновременно глаза, уха, руки и ноги?2

И снова она их озадачила. Они поразмыслили - все трое - и наконец медленно покачали головами. Словно вопрос ребенка был последней каплей, "Лето" распадалось теперь на составляющие - оседало, оползало, выливалось из своей рамы в чашу для фруктов, тем временем как осыпающиеся фрукты - некоторые почти целые - падали на тростник вокруг нее. Миланец с мукой на лице наблюдал за тем, как распадается на части его композиция.

Не то чтобы эрцгерцогу нравилось представлять это чудовищное существо живым, ибо ничто бесчеловечное ему не чуждо; скорее ему все равно, жива она или нет, и все, что он хочет, это погрузить свой член в ее поддельную странность, как он делает это, возможно, воображая себя фруктовым садом, и эти объятия, это погружение в сочную плоть, которая, как мы знаем, вовсе не плоть, которая, если хотите, живая метафора - "Джифа", - поясняет Арчимбольдо, показывая отверстие, - это единение с истинной плотью лета сделает плодородным его холодное королевство, снежную страну за окном, где каркающий ворон без конца сетует на суровую погоду.

- Причина становится врагом, который удерживает нас от столь многих возможностей удовольствия, - сказал Фрейд.

Однажды, когда рыба в реке замерзнет, в холодный лунный полдень эрцгерцог придет к доктору Ди - его безумные глаза, похожие один на ежевику, другой на вишню - и скажет: преврати меня в праздник урожая!

Так он и сделал; но погода не улучшилась.

Голодный, Келли с отсутствующим видом поедал упавший персик - настолько потерянный в мыслях, что не заметил даже багровую вмятину, - а маленький котенок играл в крокет хлоритовым сланцем, в то время как доктор Ди, охваченный воспоминаниями о своем английском ребенке давным-давно и далеко-далеко, поглаживал соломенные волосы девочки.

- Камо грядеши? - спросил он ее.

Вопрос снова заставил ее заговорить.

- В начале года у каждого из братьев A и B было по тысяче фунтов стерлингов, - возвестила она настойчиво.

Трое мужчин повернулись посмотреть на нее, как будто она собиралась объявить некую пьесу о пророческой мудрости. Она откинула назад свои светлые волосы. Она продолжала.

- Они заняли нуль; они украли нуль. На следующий Новый Год у них было 60000 фунтов на двоих. Каким образом им это удалось?3

Они не могли придумать ответ. Они все глазели и глазели на нее, слова в их ртах превратились в пыль.

- Каким образом им это удалось? - повторила она, на этот раз почти в бешенстве, как будто, если бы они только смогли напасть на правильный ответ, она ринулась бы назад, крохотная, суровая, разумная, внутрь хрустального шара, и оттуда бросилась обратно через зеркало к "время будет", или, что еще лучше, к книге, из которой она выскочила. "Бедный Том озяб", - предлагал ворон. После этого наступила тишина.

ПРИМЕЧАНИЯ:

Ответы на Алисины головоломки:

1 Один.

2 Десять.

3 В тот день они пошли в Английский банк. А стоял перед ним, тогда как В обошел вокруг и стал за ним.

Загадки и ответы от "Истории с узелками", Льюис Кэрролл, Лондон, 1885.

Алиса была приглашена логиком и, следовательно, она происходит из мира бессмысленности, то есть из мира без смысла - противоположности здравого смысла; этот мир ограничивается логической дедукцией и создается языком, хотя язык внутри него и разбивается на абстракции.

Перевод Игоря Карича

Все права принадлежат издательству Kolonna publications © 2005