Архив

Илья Фальковский
ЖОПЕЦ

Ф. Паковичу

Рассказ пациента:

Одна моя знакомая приставала ко мне, обнимала, целовала. Тогда я сказал ей ласково: "Давай без антимоний, сразу же в жопец". Она заплакала и убежала.

Другая настаивала: "Если ты когда-нибудь заведешь себе постоянную девушку, то это обязательно буду я". " Если я обзаведусь постоянной подругой, - задумчиво ответил я, - то стану ее все время в жопец жучить..." Она обиделась и ушла.

Жена моего друга сообщила мне как-то: "Я видела во сне, что мы будем вместе". "А было ли там что-нибудь насчет жопца?" - живо поинтересовался я. Она тоже сильно расстроилась.

Так началась эта история, эта мука, эта болезнь. Постепенно жопец затмил все. Когда-то давно, в детстве, я писал о своей неизбывной тоске по мягким грудям женщины. Когда-то давно, в детстве, я мечтал во снах о прекрасных глазах. Тогда я не знал, да и не мог знать Этого. Только сейчас я догадался - все мои видения, грезы, чувства, тексты, мечты были лишь набросками, прелюдией к одной великой и вечной, ныне всецело захватившей меня теме - теме Божественного Жопца. Как-то раз в кругу друзей мой старый приятель сказал: "Чеченам этим, - так он сказал, - за все их дела давно пора попец раскрокодилить". Это похожее, приближающееся по смыслу, но все же не совсем точно, точнее, совсем не верно, неправильно, данное им определение, эта совершенная им подмена значения, так неприятно поразила меня, покоробила, удивила, что я закричал: "Нет, нет, нельзя, нельзя искажать смысл, корежить название, не попец вовсе никакой, а жопец, жопец, жопец!" Друзья удивленно посмотрели на меня, и я, затихнув, смутился и отворотил глаза в сторону. С тех пор в компаниях я стал тих, задумчив, почти молчалив, на все заданные мне вопросы отвечал немного - вернее, двухсложно, зато коротко и ясно: "жопец". Изредка пытался поддержать беседу, кстати и некстати, и тогда опять повторял дорогое мне слово - здесь с трудом удержался, чтобы не написать - имя... И лишь однажды, в пьяном угаре, вышел из себя, "жопец" - возопил, заорал бешено, нелепо взмахивая руками, вращая глазами, белками, зрачками, еtcetera.

Одной, одной, но пламенною страстью я был гоним по жизни. По улицам, по бульварам бродил в поисках Жопца. Прекрасного Жопца. Приглядывался, ловил очертания взглядом, стремился затеряться в толпе, раствориться в толчее рынка, сутолоке потока и все искал, искал, так надеялся, но - тщетно.

В тот достопамятный день с утра я, как обычно, съел три таблетки сиднокарба и шесть циклодола, немного покурил - голова не болела, настроение было, как всегда, в это время, этой осенней, этой унылой порой, романтическое, немного сентиментальное, такая возвышенная грусть, нечто сравнимое - по мнению моего соседа-алкоголика, мы с ним не раз сопоставляли наши чувства, так вот, в это время мое состояние духа, как ни странно, практически совпадало с его, а он уже успевал принять грамм триста, не меньше, и впадал не то что в меланхолию, а... - мы, кстати, встречались на лестничной клетке, куда оба выходили покурить, он - сигареты "Дымок", подаренные мной ему, щедро я одарил его, пачек двадцать отдал, старых, завалившихся, я нашел их в полиэтиленовом пакете под платяным шкафом в комнате сестры, от кого-то достались, так сказать, в наследство, сложно понять от кого, раньше народу в квартире бывало много - и своих и посетителей, а сейчас почти никого, пустота, все куда-то подевались, рассосались, может быть, произошла диффузия тел с воздухом, а быть может, есть еще какая-нибудь причина, мне кажется, это я запоздал, задержался, а они сумели вырваться и перейти на другой перрон, пересесть на другой поезд, и на том новом уровне они курят совсем иные сигареты, очень хорошего качества, высшего сорта, все курят в том числе и те, кто раньше никогда не курил, скажем, моя тетя или двоюродный дядя, он жил в пятой комнате нашей необъятной квартиры, в этом доме, который построил мой дедушка, мне кажется, нет, я почти, практически уверен, они курят там сигареты "Мальборо", или даже Кастальский табак, или по кругу ямайские шишечки - пищу богов; так вот, мне это наследство не пригодилось, ибо я не курил ни папирос, ни сигарет, короче, мы стояли вместе, и он тянул свой "Дымок", а я вдыхал сладкий аромат чуйской долины, и - пока не забыл - это самое чувство, которое нас охватывало тогда, это самое чувство он, почему-то, достаточно странно, но, в то же время абсолютно точно, именовал, называл, величал, да, именно величал - Эпохой Возрождения.

Мы покурили, и он вернулся обратно за железную дверь - непонятно, зачем ему железная дверь, хотя, впрочем, чего тут непонятного, чем человек замкнутее, тем больше он ставит дверей у выхода - ровно как и у входа - своей квартиры, у меня, например, три двери, две деревянные и одна железная - а я пошел к метро, честно говоря, без особой цели, так, покататься.

Я сидел в вагоне, погрузившись в себя, крепко задумавшись, смотрел под ноги, но вдруг что-то заставило меня оторвать взор от пола, что-то потянуло меня, какая-то настойчивая, неуемная сила, словно магнитом, приковывая, согнала с места - я заметил ее - правда, со спины - ее, уже выходившую из вагона девушку. Я взметнулся к дверям, словно дикий кулик, сердце сильно екнуло, в груди защемило - я сорвался за ней, будто гончий пес полетел по следу.

Станция метро, я узнал ее уже наверху, очутившись под аркой - оказалась старой Кропоткинской. Первый раз в жизни я забыл о пивном ларьке, том, что по правую руку, если стоять спиной к бывшему бассейну, теперь храму. Она шла очень быстро вперед по бульвару, не оборачиваясь, не останавливаясь, полы ее пальто ветер разметал по себе, я летел вослед. Временами она исчезала, я терял ее из виду, снег залеплял ее белизной, дождь хлестал меня по щекам, солнце лупило мне в глаза, но вскоре она появлялась опять, невдалеке передо мной, как птица Феникс, возрождаясь из пыли и вихря песка. Помню, что поздоровался с Гоголем, он, сука, привычно стоял на посту, кого не люблю, так этого Гоголя, вечно щерится, а когда мы отмечали выпускной вечер, настучал, паскуда, ментам, что мы машину перевернули, и меня в 46-м отделении долго пиздили, нос сломали. Затем у "Художественного" она нырнула в подземный переход, проскользнула мимо столь же непременной, как Гоголь, детали пейзажа - металлистской тусовки, и вынырнула у трех ларьков на углу, у кафе "Капуччино" свернула на короткую колбаску Суворовского, прямо напротив деревянного столика со скамеечками, где раньше допивали свой век бывшие журналисты, изгнанные из Домжура. Слава богу, спорхнула с мостовой не у самых Никитских, а чуть дальше - избавив меня от необходимости здороваться с подонком и извращенцем Тимирязевым. Зато на этом бульваре любви, широком ложе Тверского, я кивнул негодяю Есенину, он стоял, унылый, гордо возвышаясь, посреди шахматистов, они не обращали на него ровным счетом никакого внимания, поглощенные стуком часов и игрой фигур, а когда-то, я помню, мы пытались этого бедолагу раскрутить на бухло, и хоть он, гнида такая, отказался нас уважить и денег не дал, зажал, падла, бабки, все равно выпили с ним на троих - чисто из жалости - а кто был третий, хоть убей, не помню, помню лишь, что было это после Сан Саныча, который грустит совсем один, там, в тенистом дворике неподалеку от особняка Рябушинского. Хотя нет, кажется, припоминаю, третьим был странный субъект, не то крылатый осел, не то лошадь летучая, маленькая и добрая, в облике ее мерещился мне пегас, пегасик с огненными крылами. Потом мы пронеслись мимо старинного дерева, как мне раньше казалось - еще петровских времен, но недавно выяснилось - наебон - гораздо моложе, а я так любил под ним поссать, под дубом этим, бывало выйду из "Русского бистро" и поссу всласть, как следует. С Пушкиным здороваться не захотел, отвернулся, полная гнида он, развел проституток, пакости разной потворствовал, мафии глухонемых покровительствовал. Еще со школьных времен мерзавца ненавижу. Кто, скажите, кто у ментов стукарем главным работал, а? Кто на диссидентов - сволочь эдакая - доносы клепал? Кто на души невинные поэтов втихаря капал? Кто, - говорю, - Якира с Красиным заложил? Гоголь, что ли? Или Пушкин все же? Правильно? Пушкин! Пушкин! Он самый!

Изрядно устав, измотавшись, я бежал за ней, несся, будто весенний зверь, но все равно никак не мог догнать, настигнуть, она не сбавляла ходу, я кричал ей, звал : "Татьяна, Лиза, Наталья," - задыхался, она не отзывалась, имен не хватало, я совсем выбился из сил. Проносились мимо Страстной, Петровский, Рождественский, Высоцкий.. Высоцкий - утопленник - был зелен и ужасен... У Грибоедова упал ниц, целовал колени... Хоть и форменный идиот Чацкий, а все равно, люблю ублюдка! Да и Чацкий здесь не при чем, а Грибоед столько раз прикрывал, грудью вставал на защиту, когда в хипповскую молодость свою я уходил от холодной погони, прорывался из твердого оцепления злобно гикающих, ухарски и удальски присвистывающих, лихих гнилозубых гопников. Лбом считал гранит ступеней, мрамор перил. Чья рука не дрогнула, вовремя отвела ту стальную трубу, что пыталась зловеще мне проломить юную голову? Моя или его? Я приближался к "Джалтарангу", которого больше нет... "Современник" напротив есть, а "Джалтаранга" нет. По пути видел негров, наркоманов, педрилок и Виктюка. Или нет, это уже был второй круг? А может и не второй? А какой тогда? На каком кругу, я вас спрашиваю, это произошло? Сбился со счета. Неужто, думаю я, смеюсь, шучу - на девятом?

Вспоминаю, что шел по воде, по Москва-реке, по Яузе, аки по суше. Каштаны кричали, липы пели, сирень цвела. Три Поганых пруда видел и трех лебедей черных. Иногда мне казалось, что это не я бегу за ней, а она за мной. Да и кто сможет разобраться в пределах круга, внутри нуля?

Я пытался успокоиться, придти в себя, вернуться, перебирал имена, теребил память, не доставало самого важного, главного... Наконец, где-то примерно в районе ныне не существующего "Джанга" внезапно, стремительно, неожиданно, вдруг она повернулась. Тотчас же слабея, теряя силы, враз обмякая, я осознал: " Это - он, да, это он, он, это был он, наконец, он, он!" О, чудо, о, блаженный миг! Господи, ведь - это он, он, я узнал его, я узрел его!

Прекрасный Жопец воссиял мне в ее лице!

Комментарий врача:

Автор, особенно современный, был бы совсем не тем автором, если бы удержался от желания прокомментировать собственный текст. Так и настоящий врач, ученый, психоаналитик просто обязан прокомментировать сон, текст, устный рассказ пациента. Проблема, поднятая здесь, как нам кажется, стала в последнее время чрезвычайно актуальной. Индивид, увлеченный поиском Жопца, способен на многое. Инфляционные процессы, поразившие личность, охватили и в целом общество, для которого характерны гонка вооружений, межэтнические и межконфессиональные конфликты, жажда накопления материальных ценностей. В то же время полностью или почти полностью утерян интерес к культуре, к духовному творчеству. Под инфляцией, по мнению Уайли, следует понимать постоянное возрастание мужского Эго за счет присвоения им функций Самости. Процессы эти оказываются заразными и могут передаваться от индивида к индивиду. Личность, поглощенная бесконечным поиском, "поиском путей восстановления бессознательного", заранее обречена на поражение. Однако интерпретация этого поиска как поиска "утраченного фаллоса", кажется нам абсолютно безосновательной. (К такой трактовке склоняются представители школы Ларсена, в том числе и процитированный выше Дж. Уайли.)

На наш взгляд, общая позиция ученых нашей школы куда более последовательна. К тому же мы считаем недопустимым столь вольное обращение с идеями покойного К.Г. Юнга, присущее коллегам из школы Ларсена, которые тем не менее так же причисляют себя к ученикам великого мыслителя. Все собранные нами факты и доказательства свидетельствуют: поиск этот есть не что иное, как "поиск утраченного Жопца". Это не гипотеза, а научно подтверждаемый вывод, базирующийся на анализе снов нескольких сотен пациентов и успешной методике применения психоанализа. (Благодаря лечению, пациент избавляется от свойственной ему переоценки самого себя, приписываемых себе ложных возможностей, таких как: управление звездами, разговор с памятниками искусства и старины, встречи с небожителями, перемещение предметов взглядом, контакты с душой вещей за счет полтергейста, проникновение во второй мир и чтение подводных надписей. Также он освобождается от навязчивых состояний, бессвязности речи, излишней напыщенности и ложной риторики.) Утверждение Винтера, Найта и Ларсена о "первичном приапическом культе", позволяющее им настаивать на архетипической подоплеке этого культа, несет в себе целый ряд явно выраженных несообразностей. Мы внимательно изучили практически все сохранившиеся источники древнегреческого и римского происхождения и с уверенностью можем утверждать - в античное время превалировал культ Жопца.

Проведенный нами тщательный подсчет (посчитаны все упоминания об этом культе - в том числе, и в других транскрипциях, как-то: попец, попендрон и просто жопа) показал - Божественный Жопец упоминается десятки тысяч раз, что на порядок превосходит количество всех сообщений о культе бога Приапа. Только один пример: просто смешно видеть в злоключениях Энколпия проявление фаллического поиска (Найт, 1992). Любому здравомыслящему специалисту очевидно - Энколпия гнал по жизни поиск Жопца, воплощенного в светлом облаке мальчика Гитона. Обладание этим мальчиком-рабом - вот главная недостижимая цель страждущего Энколпия. ( То же самое верно и в отношении "Смерти в Венеции" Томаса Манна - разве не прельстительный жопец Тадзио - миниподобие, отражение Жопца Божественного, разве не поиск этого жопца довел Ашенбаха до состояния физической импотенции?)

За неимением места и времени не будем говорить о периодичности истории, о возрождении этого культа в средневековой Италии, о развитии его в наши годы.

Вот что хочется сказать в заключение - психоаналитики будьте бдительны! Охраняйте свою науку!

1996 г.

ДВАДЦАТЬ ШЕСТОЙ

И в женщине его, имя котоpой
Багряная Жена,
вся данная ему власть.

Мы спешили на стрелку. Мы неслись в Пи-таун, знаменитый город "голубых" на мысе Кейп-Код, со скоростью сто десять миль по 95-й дороге. Не знаю, как такое удавалось нашему раздолбанному бьюику "регалу" 81-го года, но надо сказать, что чувствовал я себя и без того хреново. Весь день мы провели на океане - катались на серфинге, я наглотался соленой воды, ужасно обгорел. Меня даже стошнило, и теперь я мучился от боли в животе, от нестерпимого зуда по всему телу, кожа горела так, что впервые в жизни я уверовал в адские сковородки. Меня бил озноб - видимо, повышалась температура, и тогда-то Шура и предложил покурить. Шура - хотя в общем-то он был никакой не Шура, а мексиканец по имени Александр, но мы называли его Шурой, мы познакомились с ним ночью в сумасшедшем пабе "Сайко Монго", там я обыкновенно пил темное разливное, питчер стоил девять долларов, и просаживал деньги в пул, партия - десять центов, как обычно; потом мы жили все у него вчетвером в одной комнате в Ист-Вилладж, этом трущобном районе полубогемы и хиппующей молодежи, так вот Шура достал бумажки от голландского табака и свернул две самокрутки. "Тонизирует", - улыбнувшись, сказал он. Мы курили по кругу, я блаженно улыбался, полной грудью втягивая сладостный дым. Трава с Ямайки - зелье богов. И правда, мне стало немного полегче, как-то отпустило, боль притупилась, и вот тут-то Шура резко вывернул руль вправо и нажал на тормоза. Я даже не почувствовал, я только услышал удар, крыша оказалась такой мягкой, что голова легко прошла насквозь, словно через битую велюром подушку кресла, в глазах потемнело, боком, боком мы летели вперед, скрежетало железо, разрезая асфальт...

Я очнулся от слов Алика. "Вылезай, давай", - как-то слабо шептал он, он был уже почти снаружи, вернее, снаружи находилась задняя часть его туловища, а руками он неуклюже отталкивался от сиденья, широко загребая, будто учился плавать, все лицо его было в крови, а очки куда-то пропали, исчезли вместе с кусочками кожи. Алик был еврей, сын эмигрантов из России, он еще не знал женщин, он занимался физикой, очень много, постоянно работал, за эти два дня пути он совсем достал меня, просто доконал пошлыми анекдотами о бабах, он говорил только о них, и сейчас он тихо сказал: "Ощущение, как после секса", - хотя откуда ему знать, мудаку этакому, как бывает после секса. Я выполз из машины и, надо сказать, обнаружил, что мне даже лучше, чем до удара, только все вокруг немного кружилось в легком темпе вальса. Шура уже стоял на дороге и курил свой вонючий голландский табак, нервно затягиваясь. "Хуля, ты, сука, хуля, ты, сука, такое сделал", - сказали мы с Аликом хором. "Енот", - пояснил Шура. "Енот? При чем здесь енот?" удивились мы. "Енот, енот, перебегал дорогу, я увидел его в свете фар и вывернул вправо". "Енот? Да не было там никакого енота", - сказали мы снова хором, мы оба сидели сзади, но оба глядели вперед, на дорогу, и не видели никакого енота. "Мудак ты, Шура, нет здесь никаких енотов, и быть не может, откуда им взяться", - уверяли мы. Но он настаивал на своем, этот подонок обкурился, и ему померещился енот, а мы чудом остались живы. И мы орали на него хором, вдвоем, в унисон, а он орал в ответ, и вдруг внезапно, разом, все мы остановились и замолчали. Мы вспомнили про Васю. Осторожно мы приблизились к машине, заглянули в нее, но в темноте разглядели только огромные Васины армейские ботинки, мы схватились за них, и вытащили его, и сразу поняли - Вася мертв. Широкая ухмылка застыла на его продолговатом лице, предъявляя миру и нам его белые ровные зубы-тесаки (больше не пригодятся, а как ловко ты жевал пищу, мудила - пронеслось в голове), глаза бессмысленно косили в разные стороны, белокурые прежде волосы приняли ярко-красный цвет заходящего солнца. Вася был мертв. И тогда Шура скрутил еще один косяк, мы закурили снова, опять, а потом, а потом... у нас не было времени его хоронить, мы спешили на стрелку, мы взяли его за руки, за ноги, раскачали и - пусть покоится в придорожной канаве - швырнули туда, вдаль, за кусты.

На подъезде к Пи-тауну нам стало опять плохо, и мы припарковались на самой окраине, взяли в баре по виски без содовой и без льда. С океана дул сильный ветер, на грешную землю пришла ночь. Оставалось уже очень мало времени. Но у Алика начался сильнейший жар, он бредил, сидя за столиком, бормотал опять что-то о бабах и о том, что вообще он поперся с нами в такую даль из чистого любопытства, а вот теперь страдает, все его беды по нашей милости, а как хорошо бы сейчас развлечься с блондинкой - официанткой из "Сумасшедшей Коровы", раком, раком бы, у меня такой, как вам и не снился, вдруг стал уверять он, обводя нас победоносным взглядом, и нам пришлось оставить его там, мы попросили бармена вызвать скорую, а сами помчались дальше. Мы очень спешили на стрелку.

У пиццерии мы остановились и затерялись в толпе. Мы кинули жребий, и он пал на меня, мы обнялись на проощание, но Шура не очень расстроился, он уже познакомился с симпатичной негритянкой-травести, и договорился пойти с ней на дискотеку, я подожду до утра, сказал он, но какая-то неуверенность померещилась мне в его глазах, я знал, что мысли его уже далеко, пройдет пара часов, он и вовсе забудет меня, паспорт его был испещрен визами далеких друг от друга государств, а душа переполнена людьми, которым не ужиться в одной крохотно-короткой коробке человеческй памяти. Затем вместе с другими счастливчиками я зашел в квартиру - принарядиться, переодеться, привести себя в порядок.

Наконец, мы вышли из дома и пошли вперед навстречу свободе, мы шли молча, торжественно, один за другим. Нас было двадцать пять педерастов, черных и белых, с походкой женщин и с походкой мужчин, в роскошных платьях и меховых манто или узких кожаных брюках и тесных водолазках, мы шли вперед. Мы молчали, но дущи наши пели, пели, ветер дул все сильнее, мы шли навстречу морю, волны становились все выше, кит раскрывал свою пасть, чтобы поглотить Иону. Но мы еще не знали этого, нам надо было пройти через весь город и дойти до берега, чтобы затем повернуть на Хаустон-стрит, улицу галерей и видео-залов и совершить круг. На голове каждого из нас был венок из цветов, мы сплели их друг другу. Нас было двадцать пять. Но тогда, именно тогда, на пути к свободе, я почувствовал, осознал - произошла ошибка, нас, наверное, обманули, подставили. Среди нас был чужой. Двадцать шестой незримо затесался в наши ряды, затерялся среди нас, растворился в шеренге. Двадцать шестой. Мы, двадцать пять педерастов, вышагивали марш под аплодисменты зрителей, вспышки камер и голоса телекомментаторов, но двадцать шестой не отставая, глумился над нами, чеканя каблуками чечетку подъебки... И я сразу же понял, в чем дело. Почему я почуял его, почему распознал. Чужак двадцать шестой, чудак двадцать шестой, чувак двадцать шестой не был мужчиной. Это была женщина, чувиха, обманно принявшая мужское обличье. Тщетно я пытался его вычислить, вращал головой туда, сюда, чуял его, вернее, точнее, ее дыхание у себя за спиной, "хаау, хаау", - дышал он мне уже в самое ухо, мы, двадцать пять педерастов спешили вперед, но двадцать шестой занес над нами свою косу. "Щъяк", - блеснуло серебряной молнией лезвие, холодом сверкнули глазницы...

В ту ночь море вышло из берегов, вихрь смерча поглотил Пи-таун. Но нам было уже все равно.

1996 г.

Все права принадлежат издательству Kolonna publications © 2005